Статистика

Яндекс.Метрика



Погода

GISMETEO: Погода по г.Коломна

Моя басня произвела впечатление разорвавшейся бомбы

Номер 1 (781) от 13 января 2016 г.Воспоминания о Коломне людей живших, работавших или бывавших в нашем городе, относящиеся к любым историческим периодам, всегда интересны. Вдвойне интересно читать мемуары наших соотечественников, эмигрировавших из страны. Потому как эти мемуары крайне редки, многие ещё хранятся за рубежом у родственников или в частных, государственных архивах и неизвестны широкому кругу читателей.

  

Е.Н. Чириков. Репродукция с открытки начала XX века.

Одними из таких интересных мемуаров являются воспоминания известного русского беллетриста, драматурга, публициста Евгения Николаевича Чирикова.

«Чириков, Евгений Николаевич, <…>, родился 5 августа 1864 г. в Казани, в семье станового пристава (из дворян Симбирской губернии). Образование получил в 3-й гимназии и в Казанском Университете (на юридическом и медицинском факультетах), который однако не кончил: в 1887 г. он был исключён за участие в политическом беспорядке». Умер он в изгнании, в Праге, в 1932 г. Помимо богатого литературного наследия (17 томов Собрания сочинений!!!), Евгений Николаевич оставил автобиографические зарисовки. Писал он их в разное время и в разных местах, но уже за рубежом. Впервые часть их под названием «На путях жизни и творчества» была опубликована в 1991 году внуком Алексеем Ретивовым в журнале «Наш современник». Публикация вызвала всплеск интереса к творчеству. И уже в 1993 году в сборнике «Лица. Биографический альманах» публикацию мемуаров в полном объёме осуществляет исследователь А.В. Бобырь.

Но ещё ранее этих публикаций историю пребывания Чирикова в Коломне поведала 12 октября 1989 года Ольга Васильевна Шокорева – ветеран труда, дочь известного коломенского педагога В.В. Шокорева. Во время первых Пильняковских чтений, проходивших тогда в нашем городе, она рассказала:

  

Ольга Васильевна Шокорева.

  

Имя Бориса Андреевича Пильняка «легко очень входило в литературный мир. У него уже быстро налаживались литературные связи. К нему уже приезжали сюда писатели различные. И вот однажды он привёл в нашу квартиру известного тогда писателя Евгения Чирикова. Пришли они вместе, сидели долго. Чириков тоже подарил моему отцу книгу. А называлась она «Марька из Ям». Это та же тема, что у Куприна «Яма», а у Леонида Андреева «Тьма». Чириков очень весёлый, очень общительный человек, беседа велась очень оживлённо в столовой за самоваром. А после отъезда, когда уже уехал Чириков, через некоторое время Борис Андреевич принёс моему отцу интересную любительскую фотографию. На ней было изображено дерево. Под деревом стоит Пильняк, а на дереве, свесив ноги, сидит смеющийся Чириков. Это очень такая приятная была фотография». К сожалению, и фотография, и книга пропали.

Предлагаем нашим читателям отрывок воспоминаний из сборника «Лица. Биографический альманах».

XVIII. БОРЬБА С ЛЕНИНЫМ

<…>
Вернулся в Москву. Молодой писатель Б.Пильняк, живший тогда в Коломне, под Москвой, пригласил меня с дочкой посмотреть Коломенский кремль, которого я никогда не видел. Чтобы не тратить зря времени, я решил прочитать там лекцию. Лекция моя, хотя и антибольшевистская, но построенная на эволюционном лике Карла Маркса в спокойном, якобы научном тоне, прошла хотя и с выступлениями горячих противников, но благополучно. В местном Совете заседали интеллигенты, ещё не потерявшие почтительности к писательским именам. А моё имя ещё не числилось в разряде писателей-контрреволюционеров. Выступали и некоторые члены Совета против меня, но дебаты велись в корректной форме. Это было в пятницу, а в субботу меня пригласили учителя на свой уездный съезд и избрали меня вторым почётным председателем. На съезде выступил с докладом об единой трудовой школе большевик. Очень путался в словах, говорил иногда ерунду, смешившую публику. Я этим воспользовался, как почётный председатель просил у докладчика разъяснения его глупостей, тот путался ещё больше и, наконец, выведенный из терпения, заявил, что здесь творится явный саботаж, и раздражённо покинул съезд. Учителя просят меня сказать что-нибудь по поводу переживаемых событий. Я вместо речи читаю своё сатирическое стихотворение на большевиков. Приведу несколько начальных строк:

Нас немец победить не мог, -
Ему Ильич в этом помог.
Сей «барин красный», хотя русский,
Приехал к нам за пломбой прусской
И, чтоб пожар внутри зажечь, -
Повёл предательскую речь:
К чему вас родина, отчизна
И прочий буржуазный хлам?
Иную заповедь я дам:
Буржуй – единственный наш враг!
Режь! грабь! – и всех в один овраг:
Попов, купцов, интеллигентов,
Всех бар – помещиков, студентов,
Профессоров и инженеров,
Кадет, эсдеков и эсеров,
Всех генералов, патриотов
И разных прочих идиотов,
Зовущих вас спасать Россию…

Далее приводился разговор Ленина с мужиком, солдатом и рабочим, с демагогическими посулами каждому, и создавшийся из них триумвират:

Так создался триумвират:
Мужик, рабочий и солдат,
Спиной к врагу, штыком к народу
Творили новую свободу,
И русский воз социализма
Приехал в царство коммунизма…

Затем описывался коммунистический рай, в котором все трое оказывались обманутыми батраками коммунистической партии…

  

Борис Пильняк с сестрой Ниной. Коломна, 1922 год.

  

Моя басня произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Сперва учителя и учительницы перепугались, и минута прошла в тишине, а потом кто-то смелый зааплодировал, и всё собрание загремело рукоплесканиями и криками «браво». Съезд устроил мне овацию, которая продолжалась и на улице при моём выходе из собрания. На другой день, утром, я с дочерью в сопровождении писателя Пильняка с сестрой отправились осматривать Коломенский кремль. Едва мы вошли туда, как позади раздался грозный окрик:

– Стой!

Мы оглянулись: нас настигал рослый чёрный бородатый мужик, с револьвером, в сопровождении двух латышей с винтовками.

– Где у тебя спрятана прокламация, сволочь этакая? Руки вверх!

Рожа прямо разбойничья, запомнилась навеки: на верхней губе шрам, глаза чёрные, свирепые, ноздри раздуваются, как у лошади. Обыскал меня. Я потребовал объяснений, спросил мандат.

– Вот тебе мандат! – разбойник направил в моё лицо револьвер и закричал, убью, как собаку! Объявляю тебя арестантом! Читай, вот мой мандат!

Он вытащил бумагу, и я прочитал, что предъявителю этой бумаги предоставлено арестовывать всякое подозрительное по контрреволюции неизвестное лицо. Моя дочь наивно сказала:

– Тут сказано «неизвестного», а папу знает вся Россия!

– Не суйся, а то и тебе…

Пока меня обыскивали и пока я пререкался с разбойником, Пильняк с сестрой отделились и скрылись. Дочь заявила, что она пойдёт вместе со мной.

– Куда вы ведёте папу?

– А вот узнаешь куда! – задыхаясь от злобы, говорит разбойник, а один из латышей на ломаном русском языке добавляет:

– Ты буржуй, тебя надо расстрелять!

– Вас без того скоро вешать будут, а ты, сволочь, приехал против Ленина революцию разводить! Мы знаем, что с вами делать!

Я понял, что меня ведут на расстрел. Желая не делать свидетельницей этой расправы свою дочь, я посоветовал ей идти и дать телеграмму матери и попугал разбойников: «Пусть немедленно скажет по телефону Ленину!» Никакого эффекта, впрочем, моя хитрость не произвела. Дочь ушла. Меня вели под гору за город, и уже не оставалось сомнений, что часы моей жизни сочтены. Странно, что совсем не было страшно: какое-то тупое безвольное безразличие овладевало душой. Привели на пустырь к полуразрушенному дому и втолкнули в калитку на двор. Дом оказался обитаемым: во флигелях и на дворе бегали красноармейцы, больше латыши. Мелькнуло: это – Чека. Вогнали в задний флигель, в пустую комнату. Дверь была открыта и было слышно, что в другой половине дома, через сени, говорят, кричат люди, трещит телефон. Вошёл латыш с винтовкой и начал посматривать на меня с таким любопытством, что я угадал его мысли: у меня – часы, хорошее пальто и ботинки. А телефон трещит, потом крикливый разговор в трубку. Прислушиваюсь и начинаю понимать, что речь идёт о моей судьбе. Как потом выяснилось, писатель Пильняк, бросив меня, побежал в местный Совет и заявил там, что меня арестовали и повели в город. Местный Совет, зная, что мне грозит расстрел, как тоже потом выяснилось, потребовал меня на допрос в судебную комиссию. Разбойник спорил и не желал меня выпустить из рук… Прошло минут пять, и я увидел через окно двух велосипедистов интеллигентной наружности, оказавшихся потом членами Совета и революционного трибунала. Потом я явственно услышал громкое пререкание из-за меня: разбойник настаивал на своём праве судить меня здесь, а велосипедисты требовали вести в Совет, причём шёл спор о моём выступлении – насколько я был контрреволюционен в своих словах. И у меня моментально мелькнула мысль: спорящие спорят о разных выступлениях: велосипедисты полагают, что меня арестовали за прочитанную лекцию, во время которой они не только присутствовали, но и выступали оппонентами, а разбойник слышал мои стихи на съезде и о них говорил, но по малограмотности не соображал, что тут – недоразумение. После долгих препирательств меня повели под конвоем в город, и я очутился перед лицом советского заседания. Разбойник остался в канцелярии и ждал, что меня ему выдадут.

  

Евгений Чириков. Коломна, 1918 год.

  
Началось выговором председателя:

– Вы сами виноваты, что нам приходится пользоваться малоразвитыми людьми. Если бы к нам шла помогать интеллигенция, такие случаи не имели бы места…

– Вы сами присутствовали на лекции и потому можете судить: можно ли за научный доклад на основах Маркса арестовывать и… могло случиться, что и расстреливать…

Началось обсуждение моей лекции. Только один молодой человек, еврей, находил, что моя лекция всё-таки была направлена против власти и дискредитировала идеи большевизма. Большинством голосов, за исключением молодого человека, меня признали заслуживающим выговора и постановили немедленно выслать из Коломны. Когда я проходил мимо разбойника, тот крикнул:

– Кабы знал, что тебя отпустят, я бы не так сделал! Дурака свалял…

Бог спас от расстрела! Мы с дочерью ушли окраиной на вокзал и уехали с первым поездом. Скоро пришлось и Москву покинуть <…>

А.Е. ДЕНИСОВ,
председатель Коломенского клуба краеведов;
В.Ю. КИРИЧЕНКО,
историк, краевед, музыкант.

(Продолжение в следующем номере.)